Информационный портал «Питер One»

Терроризм: медианасилие

Мы продолжаем рассказывать о видах терроризма, его истоках, последствиях. И делаем вывод – все беды от ТВ.

 

fictionтела

Подытожим выводы из прошлых статей о терроризме. Терроризм в его современном виде как детище революционеров времен Российской Империи, получивший ретранслятор в ХХ веке в виде «большого брата» mass media, зашел и закрепился в дискурсе постмодерна окончательно. Телевидение, погружая в себя внимание зрителя, заставляет его всецело переживать события теракта. Но «большой брат» сам заложник (террористов) сложившейся ситуации. Он не может не репрезентировать шоу. Прайм-тайм должен быть заполнен, а атаки террористов будут продолжаться до тех пор, пока о них говорят СМИ. При их просмотре происходит физиологическая или лишь грубо-невротическая реакция на эти сюжеты, которые вскоре забываются, сохраняя между тем негативный импульс их восприятия. Но эти возможно уродливые fiction – тела, именно своими девиантными формами представляют интерес в своем жанре при искусном художественном оформлении.Хотелось бы еще раз сказать, что анархо-терроризм в России XIX века был феноменом идейным, телеологически направленным. «Бомбисты», как конкретные люди, так и организации в целом, имели вполне конкретные требования к власти и обществу. Они, в некотором роде, были субстанциально определенными, и неплохо включались в общество модерна с его рациональным и оптимистичным взглядом на мир. Идеи русских террористов были ориентированы на улучшение жизни народа. После двух мировых войн, кульминировавших кризис модерна, мир вошел в новый дискурс с его атомизированным человеком. Человек «постнового времени» расправляется с оптимизмом модерна.  Инвестиция зла Отсутствие «социального» в обществе, политическая система, или, вернее сказать, сами массы, заполняют эту самую политическую и социальную пустоту инвестициями Зла. Образовавшаяся пустота не может не заполниться (читай взорваться). И если предположить, что в обществе существует такая имплозия, то почему бы и не дать ей «высказаться» в лице одной агрессивной группы заинтересованных лиц, создав своего рода направленный взрыв. Такая трансгрессия (выход за границы) будет удерживать насилие внутри своих границ. И тут пустота может заполняться самыми причудливыми содержаниями. Подчеркивая, таким образом, манихейское разделение на добро и зло, система Добра, стремится защищать своих подданных, вновь и вновь напоминая об общественном договоре как внутренней иммунологии. «…Через тело преступника все должны ощутить неумеренное присутствие государя » – писал Мишель Фуко в работе «Надзирать и наказывать». Суверен в лице государства как бы стремится обозначить свое присутствие и свою роль, частенько подзабываемые в массах. Тут, однако, моральные ценности находятся в состоянии сопряженности друг с другом. Нужно не только сопереживать убитым и пострадавшим, но и давать санкцию на «превентивные меры».

Трудности перевода
Некоторые западные исследователи проблем взаимоотношения media и терроризма, констатируют чисто лингвистическую неспособность СМИ показать оттенки серого между дефинициями Добра и Зла. Лингвистический детерминизм «упаковывает» язык терминов (терроризм, фундаментализм, исламизм и т.д.) в собственную риторику, принимаемую от официальных властей или же от террористов и ассимилирует ее под нужды получателя, избегая крена в сторону. Семантическое поле оказывается искусственно засеяно. Крен происходит только при выборе одного из двух языков.
Такую вынужденную симметрию между властью и терроризмом описывает А. Макарычев, когда фиксирует их сложные и невидимые на первый взгляд взаимоотношения на примере употребления понятия «война», о котором мы упоминали в первой части нашего исследования: «Это обстоятельство хорошо иллюстрируется на примере «войны с терроризмом»: любая ситуация, описываемая как «война», симметрична в том смысле, что обе стороны вынуждены (курсив мой Д. С.) признать политическую субъектность друг друга, даже если речь идет об асимметричном противостоянии государства и трансграничной террористической структуры. Нельзя вести войну с тем, кого ты не признаешь равным и в известном смысле достойным для себя противником».
Вновь обращаясь к истории, важно проследить краткую этимологию и различную смысловую нагруженность термина. Так Д.М. Фельдман отмечает, что хотя само слово terror и пришло из античности, «возникновение идеологемы «террор» обусловлено развитием идеологемы «революция», которая сформировалась в XVII-XVIII вв. и было связано с политикой защиты Французской Революции». Другой исследователь Брюс Хоффман выделяет, по крайней мере, 7 этапов эволюции термина, которому придавались те или иные значения в виду меняющихся социальных условий:
1) собственно террор как поддержание интересов революции во Франции;
2) антимонархическая революционная деятельность русских бомбистов XIX и начала XX века;
3) национально-освободительные движения на Балканах в конце XIX века;
4) вновь государственный террор в тоталитарных режимах Италии, Германии и сталинского СССР;
5) борьба колоний за независимость в 40-50 гг. XX века;
6) леворадикальные и националистические бригады 60-80 гг. и
7) современный обезличенный исламский терроризм.

Хоффман скептически относится к сегодняшним мотивациям террористов: «Ранние активисты прямо высказывали свои идеи и не прятались за семантическими баррикадами более достойных названий «борец за свободу» или «городской партизан»». Сегодняшние террористы, по его словам, намеренно избегают называть себя террористами. Но, тем не менее, их действия не подвергаются никакой другой интерпретации, выходящую за 205-ю статью УК РФ.
Можно сделать вывод, что терроризм в изначальном виде носил романтический и позитивный характер, террористы эпохи модерна не боялись называть сами себя террористами. Однозначно негативный смысл, по мнению Хоффмана, террористическая деятельность приобрела в глазах мирового сообщества в 1972 году после захвата израильских спортсменов на Олимпиаде в Мюнхене.

 Насилие и священное
Действия террора слились во множестве его практик в особый язык жестов, ставший одним из символов постмодерна. Это своего рода мифологические, закрытые в себе практики, повторяющие один ритуал жертвоприношения. Задача конкретных субъектов террора – поддержание позывов трансгрессии в осуществлении «политики другими средствами». Попытки же сугубо политологических и социологических исследований, как и политика превентивных мер, зачастую терпит крах, что можно видеть на примере борьбы с ИГИЛ (запрещенной в России). Обыденный подход к рационализации террора сводится к «спискам участников Аль-Каеды» или, с точки зрения теории заговора, к включению его в одну из тайных систем управления человечеством. Попытки рассмотреть терроризм как кривое зеркало архаики встречаются редко. Хотя терроризм для разумного человека и лишен смысла, но все равно приходится подвергать его рационализации, или же просто выставить как вещь в себе, оставив на попечение «компетентным органам».
Субъект трансгрессии противостоит внешнему запрету, прежде всего запрету на убийство. Можно рассматривать войну как одно из практических проявлений снятия этого запрета. И даже Божья заповедь «не убей» в этом случае не стоп кран. Тут не идет речь столько о расчеловечивании врага, сколько о предании абсолютного смысла его убийству. Нужно только объявить войну «неверным», «Западу» и пр. Но как видно, война, объявленная политическим субъектам, на деле ведется против мирных граждан.
В каком-то смысле, «война» современных террористов схожа с жертвоприношением. Жертвы терактов невинны, и именно поэтому они служат неопределенной цели террористов, о которой говорят в обществе. Как бы не навязывалась верхушками террористических организаций своим агентам квазирациональная база о «неверных», действия террористов архаичны, а их жертвы сакральны. Как говорит исследователь архаичных обществ Рене Жирар: «Убить жертву преступно, поскольку она священна… но жертва не будет священной если ее не убить». Смерть жертвы приковывает внимание, объединяя дискретных индивидов. И как быстро это сплачивает людей и правительства на единую борьбу с терроризмом! Это было особенно очевидно после взрывов в Москве и Волгодонске в 1999 году, терактов 11 сентября в Нью-Йорке или недавних атаках в Париже.
Действия террористов вообще схожи с мифом. Схожесть проявляется с закрытостью и невозможностью интерпретаций. Есть несколько стационарных точек отсчета случившихся единожды, но воспроизводимых вновь действий с регулярной частотностью, будь то подрыв транспорта, захват заложников, взрывы в толпе и т.д. Совершению теракта будет предшествовать определенная церемония, ритуал, как то: разведка, подбор орудия, наставление исполнителей «в путь истинный» и, собственно, само действие. В прошлом ищутся оправдания, старым понятиям придаются новые значения. Так, будучи изначально путем духовного самосовершенствования, джихад только в XX веке стал синонимом террора. «Истина» современного терроризма всегда гиперреалистична подобно разрываемому на куски телу в средневековой казни или новой «пустыне реального» на месте разрушенного Всемирного торгового центра.

 

Поделиться статьей:

Все материалы рубрики «Страна и Мир»: